1-2

Выставка Пикассо.

Одним из средств прельщения, коими обладает подлинный властитель дум нашего времени Пабло Пикассо, — это его “хамелеонность”, его способность менять образ, перевоплощаться, представать перед изумленными глазами его поклонников то в одном виде, то в другом. Иногда поклонники бывают смущены неожиданностью таких трансформаций, но все они служат тому постоянному возобновлению интереса, которое в наше, столь легко пресыщающееся, время спасает от страшных обвинений в повторении, в “остановке” и т. д. Пикассо, если и повторяется, то лишь в этом “приеме постоянного возобновления”, но подобное повторение за таковое не считается.

Спешу, впрочем, оговориться относительно слова “прием”. Я далек от того, чтоб считать Пикассо за человека, умышленно прибегающего к каким-либо трюкам с целью поддерживать лавры своей славы неувядаемыми. Элемент “нарочности” если и присущ его творчеству, то все же не составляет его главную суть.

Если бы в распоряжении Пикассо имелись бы только одни трюки, то с художником давно уже перестали бы считаться. Я не думаю также, чтоб Пикассо был весь во власти честолюбивого стремления удержать свои действительно исключительные позиции. В гораздо большей степени им владеет другое начало — импровизационное. Художнику самому надоедает искать в одном направлении, создавать какие-то построения одного типа, и тогда он меняет курс, делая (или пытаясь делать) при этом иногда полный вольтфас1. Так, от “сугубого кубизма” он вдруг обратился к энгризму, а вслед за энгризмом принялся в течение последних лет создавать вещи, в которых выявление предельного уродства получило оттенок какой-то “бесовской пропаганды”.

По существу же, дело оттого не меняется, Пикассо не из тех художников, которые имеют что-то выразить определенное, которые охвачены каким-то идеалом, и не вдохновение, в высоком смысле этого слова, руководит им (да простят мне столь старомодные выражения) Пикассо отдается каким-то внезапным побуждениям, он забавляется, он тешит себя, как забавляется и тешится всякий импровизатор тут же возникающими и тут же, как пар, расплывающимися выдумками.

На выставке, которая сейчас устроена в галерее Розанбера, на улице Ла Боэси, как-то особенно ярко, наглядно и просто выражено это импровизационное начало, и благодаря этому мне она… особенно приятна. Читатель знает, я больше всего в искусстве ненавижу надуманность и больше всего поклоняюсь искренности. Иначе говоря, у меня “чутье правды и лжи” особенно обострено. Однако жаловаться на такое свое свойство я не стану. Благодаря ему я испытываю не только всякие досады и возмущения, но и обратно — самые высокие и острые наслаждения — те самые наслаждения, из-за которых жить стоит.

При этом мое ощущение лжи и правды отнюдь не имеет в себе ничего ригористического2. Я далек от того, чтобы считать за правду только один порядок и считать за ересь и за ложь другой. Ведь часто все это так сплетено и спутано! Мало того, абсолютного выражения правды вообще, пожалуй, не сыскать (даже у Беато Анджелико, даже у Рембрандта), и приходится довольствоваться каким-то процентным отношением. Но только тогда, когда “пропорция правды” в художественном творении обладает достаточной внушительностью, только тогда оно мне дорого. Тогда меня тянет и поделиться своим удовлетворением, меня что-то понуждает восхвалить такое произведение.

На нынешней выставке Пикассо я получил подобное удовлетворение. Не могу сказать, чтоб оно было высшего качества, не могу сказать, чтоб помянутое “процентное отношение” было бы здесь близко к абсолюту. Натура Пикассо не может, несмотря на всю свою хамелеонную даровитость, вдруг совершенно изменить себе и заговорить языком великих и абсолютных правдолюбцев. Но, по крайней мере, он здесь не корчит из себя что-либо, он и не находится во власти того злого начала, которое его годами заставляло пугать и озадачивать своих современников. На сей раз он более спокоен, менее “одержим”, он “упростился” — и вот за это я ему благодарен, ибо это и позволяет получить от его искусства радость. Даже единственная большая картина на этой выставке, хоть и создана согласно формулам тех “отчаянных безобразий”, которыми он эпатировал нас за последние годы, доставляет какую-то приятность.

Я даже готов допустить, что приятность этой картины отчасти зависит от ее же безобразия. Исправьте ее рисунок, сделайте эту монументальную импровизацию менее безрассудной, приблизьте изображаемое к действительности, и шарм исчезнет. Исчезнет певучесть красок, исчезнет лад композиции, исчезнет как раз то, что получилось вследствие “полной разнузданности в импровизации”; курьезнее же всего то, что исчезнет именно та доля художественной правды, того художественного raison d'etre3, которые позволяют нам примириться в этой картине со всем, что в ней имеется чепушистого и просто безумного.

Но все же не большая картина служит настоящей приманкой на выставке, а все прочие полотна, весь ее ансамбль. Этот ансамбль является тоже одной сплошной импровизацией. (Каждая картина снабжена датой того дня, когда она написана. Надо думать, что она как затеяна, так тут же и исполнена.)4. Если в поисках сравнений можно большую картину уподобить поэме (поэме, отнюдь не сочиненной одним из моих любимых или почитаемых поэтов), то остальные небольшие картинки можно сравнить с легкими стишками, с беспритязательными упражнениями. И опять-таки эти куплеты и сонеты не служат примерами сознательного владения формой, мастерством стихосложения, но обладают они тем свойством, в силу которого терпимы удачные импровизации. Они вылились с большой свободой, и “непосредственность в создавании” позволила художнику вложить в них такие чарующие сопоставления колеров, что остается только радоваться.


1 Volte-face (французский) — полный поворот.
2 От французского rigorisme — строгая мораль.
3 Смысл существования (французский).
4 Примечание автора.

1-2


Фрукты (Караваджо)

Аллегория на правление Рудольфа II

Блудный сын (Альбрехт Дюрер, приблизительно 1495 г.)


Главная > Статьи и воспоминания > Современное искусство > Выставка Пикассо.
Поиск на сайте   |  Карта сайта