Фотографический салон.

...Если просто поставить мне вопрос, есть ли фотография искусство, то я, пожалуй, затруднился бы ответить определенно, а прибегнул бы к оговоркам, — фотография-де “может” представлять собой “иногда” нечто художественное, она-де является “чем-то вроде” искусства и т. д. Но когда я хожу по такой выставке, как та, что сейчас открыта на рю де Клиши, я испытываю такие чувства, какие я испытываю при виде несомненно художественных произведений: меня это волнует и радует так же, как и произведения, обладающие несомненной печатью Аполлона!...

Но нужно ли говорить о том, что не всякая фотография есть произведение искусства, — как, впрочем, не всякая картина и не всякая скульптура. Искусство и здесь начинается лишь там, где вступает в силу чисто психологический момент — воля, вкус, выбор. С одной техникой не сделаешь ничего художественного. Но и образно, без техники никак не выразить хотя бы и самую благородную душевную задачу. Совершенно так же, как в “несомненных художествах”, техника и известное “искание сути” в фотографии переплетаются, иногда же одно забегает вперед перед другим. Так, при очень недостаточной и прямо-таки примитивной технике первых шагов фотографии (взирая на дела с высоты нашего нынешнего “совершенства”), в 1840-х и 1850-х годах часто творческий вкус и воля были так сильны, что преодолевали всякие препятствия технического порядка. Многие фотографии тех времен являются и теперь образцами и объектами зависти. В них как раз то самое, что чарует во всяком примитивном искусстве — большая душевная сила при “детском лепете”...

Сейчас как раз получается какое-то равновесие сил в этой области — “душа” как будто догнала технику; что же касается техники, то она владеет полной мерой возможностей и знаний, надо только уметь пользоваться тем огромным богатством средств, которые дают все уже найденное и все непрекращающиеся открытия в разных областях, будь то изготовление объективов, в конструкции камер или в способах проявления и печатания. И, следовательно, выходит так, что фотография вступает в свой классический период и вследствие этого завоевывает себе все большее и большее признание чисто художественного смысла. Иные “особенно содержательные” снимки можно теперь рассматривать буквально так же, как рассматриваешь картину.

И вот что замечательно — чем меньше фотография гонится за живописью, тем она становится более приятной, более художественной. Было время, когда под “художественной фотографией” подразумевали то, что особенно смахивало на живопись. Тогда делались всевозможные попытки, дабы снимки с натуры походили на снимки с картин. Образцами служили то Рембрандт, то Гейнсборо. Тогда вошли в моду и бумаги, грэн1 и окраска которых помогали такой иллюзии, и такие, весьма хитрые, способы печатания, которые давали нужное sfumato, нужную глубину и игру светотени... Но затем эта “фальсификация” надоела, лучшие фотографы оставили игру, угрожавшую тупиком, и сейчас это уже пройденный этап. Когда рассматриваешь то, что выставлено ныне в фотографическом Салоне, то уже почти нигде не шокируют отжившие ереси, и точно так же, за редкими исключениями, их не встречаешь в многочисленных изданиях-альбомах, в которых воспроизводятся лучшие фотографии и которые содержат часто такую же сумму чисто художественной прелести, какую содержит книга, посвященная настоящему искусству и снабженная снимками с “несомненно” художественных произведений... Вообще меня больше всего притягивает в фотографии ясность, определенность, все, что носит характер “абсолютно верно переданной видимости”. На самом деле, часто как раз вещи, производящие впечатление совершенной непосредственности, требовали больших поисков, — пока удача не была достигнута в полной мере и пока при этой удаче не исчез всякий намек на какую-либо подстроенность. Тут оказывается действующим тот же закон, как и в “настоящем” искусстве. Чтоб произведение стало бы действительно манящим, от фотографа, как и от художника, требуется, чтоб он как-то спрятал свое намерение. Не всякий просто удачный снимок (как и не всякий просто удачный этюд) достоин останавливать на себе внимание, а лишь тот достоин, в который мастер сумел вложить все то, что его самого поразило, чем он хотел поделиться с другими и в чем в то же время личность автора не лезет вперед, а скрывается с той скромностью, которую следует назвать изящной.

В качестве примеров я бы мог указать на бесконечный ряд интересовавших меня на выставке произведений. Но какой смысл в таких перечислениях сюжетов и в списках фамилий? Укажу поэтому лишь на несколько листов, особенно, по-моему, ценных и особенно “содержательных”.

На первых местах стоят натюрморты, и среди них оба листа с фруктами Пьера Адама, — особенно тот, где разные плоды положены на стеклянное блюдо, насквозь пронизанное светом. Какой-то особенной привлекательной силой обладают далее “Фрукты” Кайо, “Селедка” Фрешу, “Битая птица” Бетца и даже некоторые натюрморты “индустриального порядка”. Превосходны далее разные снимки животных, — например, пьющий белый медведь Аделиса, козы Бюссона, тюлень Шэза и т. д. Среди снимков нагой человеческой фигуры нужно отметить женские “ню” Турнэ (Монако), японца Окамото и француза Имбодена. По обыкновению, много удачных работ среди пейзажей. Совершенства в своем роде достиг чехословак Лаушман в своем прекрасном виде Праги и в летнем пейзаже с одиноким деревом у далекого поля, а также американец Маржори Контент (“Последние лучи на сжатом поле”) и китаец Шин-Сан-лонг. Ряд пейзажистов-фотографов достигает превосходных результатов в передаче снежных эффектов (бельгиец Морис Птерар, швейцарцы Борелли, Жан-Корбет и Нейштадт) и искрящейся на солнце воды (венгерец Зейден, американец Масумото, японец Като).

В смысле передачи известного настроения, шедеврами можно считать берег моря голландца Бинса и “Финистер” и “Гольф” француза Буатьи, особенно же ночной эффект с ярко освещенным, покрытым инеем деревом Андрэ Порта. Среднее между пейзажистами и натюрмортистами место занимают “интерьеристы”. Настоящими перлами являются вид через окно в комнату с ярко освещенной античной статуей немца Беренгейма и две прелестные “комнаты” англичанки Эллен Розенберг, из которых одна представляет залитый солнцем убогий зрительный зал матросского клуба, другая — род очень жуткой, освященной лампой передней.

В виде особого придатка к выставке собрана в отдельной комнате масса портретов всяких знаменитостей за 60 лет (1850 — 1910). Это все работы одного из самых замечательных фотографов прошлого века Надара, составившего за свою долгую практику единственную по своей полноте галерею современников. Люди, получающие особенное наслаждение от подобных вполне достоверных “эвокаций”2 прошлого, испытают ни с чем не сравнимое удовольствие в разглядывании всех этих актрис, монденных львиц, полусветских красавиц и законодателей мод, с принцем Уэлльским во главе. Из русских персонажей имеются портреты великого князя Владимира и графини Богарнэ, увы, на этой фотографии не блещущей ни красотой, ни элегантностью.

1934 г.


1 От слова grain — зерно (французский). Речь идет о зернистой поверхности бумаги.
2 От фанцузского еvocation. Здесь — воскрешение.


Бракосочетание Богородицы (Рафаэль)

Версаль (А.Н. Бенуа)

Автопортрет (А.Н. Бенуа)


Главная > Статьи и воспоминания > Современное искусство > Фотографический салон.
Поиск на сайте   |  Карта сайта