1-2-3

И благодаря этому гомону и угару можно было глотать и патриотическую чепуху в театрах. Самый спектакль все более и более начинал походить на просветительную литературу или даже на настоящие театры. Зато оставалось по-прежнему простудное томление при ожидании очереди, оставался запах свеженапиленных досок, оставалась грызущая боль в отмерзающих пальцах ног, оставалась радость подглядывания в случайно приотворившуюся дверь, радость от свиста, означавшего перемену картин, или восторг от звяканья гонга, неминуемо предшествовавшего всякому появлению ужасного. А потом очень хорош был момент, когда, уже сидя в безопасности на чистых местах, оглядываясь, видел за собой рушившиеся лавины пролетарской публики, заполнявшие густым потоком скамьи третьих мест, топтавшие и давившие все на своем пути. Какие визги, какие вздохи, какой зычный смех! Или вдруг загнусавит взятая с собой гармоника, или вдруг перебросятся крепким словцом приятели, во время штурма попавшие на противоположные концы верхней трибуны. Естественно вполне, что после таких эмоций и стряпня г. Малафеева могла казаться вполне приемлемой. Уже не ее смотришь, а просто отдаешься балаганной масленичной стихии. Просто весело, и смешно, и забавно, потому что так необычно, так непохоже на всегдашнюю нашу хмурость...

И вот эту-то прелесть потом у нас отняли! Балаганы происками ревнителей общества трезвости были сначала сосланы на Семеновский плац. В это время я жил в Париже, и это меня уберегло от присутствования при агонии и гибели чего-то душевно любимого. А там, на далеком плацу, они захирели, зачахли и умерли, как до них уже умерло гулянье 1 мая в Екатерингофе, как вообще в силу каких-то законов обречено в русском быту на гибель все, что есть в нем действительно своеобразного, яркого и радостного. Гораздо позже H. H. Врангель пожелал воскресить балаганы на Марсовом поле. Но для меня несомненно, что уже в это время такая “нарочная затея” была бы “стильной гальванизацией”, а не жизненным явлением. Ныне же грозит исчезнуть не только понятие о балаганах, но и самое воспоминание о русской широкой масленице. И приехавшие из недр Финляндии вейки принуждены просто развозить обывателей по своим отрезвевшим и забывшим прежнее обжорство знакомым, набивая карманы грязными бумажками нового фасона...

Вчера ночью на старичке вейке я перекосил утопавший во тьме Царицын луг. Глядя на его сутулую спину, я подумал, уж не он ли меня когда-то подвозил к этим же местам, не с ним ли возвращался усталый, голодный до блинов, с ломотой в спине, полусонный от холода, уморенный впечатлениями? Да был ли я сам, нынешний пожилой и почтенный обыватель Петрограда, когда-то тем петербургским гаменом, который аплодировал рукавицами и топотал валенками в восторге от егаревского Арлекина? Не я ли когда-то видел собственными глазами, что наша улица может вольно жить, шуметь и веселиться? Или это все я вычитал в каких-либо мемуарах, высмотрел из дедовских гравюр, да наконец... просто сочинил вместе с Игорем Стравинским на забаву праздных парижан?

P. S. Когда редакция настоящего издания меня попросила написать род предисловия к обстоятельным воспоминаниям А. В. Лейферта о балаганах, я счел наиболее целесообразным предоставить ей предшествующую статью. Но мне хочется все же прибавить к ней несколько строк, так как к циклу моих воспоминаний о Царицыном луге прибавилось еще одно впечатление, испытанное мной на пасхальной неделе 1918 года...

Я шел откуда-то с Литейной, шлепая по синим, отражавшим ясное небо, лужам, борясь с ветром и пропекаемый свирепо гревшим солнцем. Подходя к Летнему саду, я с особой живостью вспомнил пасхальные гулянья былого времени, отличавшиеся от масленичных лишь отсутствием снега, веек и блинов, но в “декоративном” и в “разгульном” смысле совершенно родственные масленичным. Мне вдруг почудилось, что я перелистнул назад лет сорок в книге моей жизни и что, подойдя к углу, я вот-вот увижу на “лугу” деревянные, пестро размалеванные сараи, кручение качелей и веселую толпу — самую причудливую смесь щеголей, пьяных мастеровых, мужиков, гимназистов, правоведов и главное украшение гулянья — офицеров и солдат в тогдашних их великолепных мундирах.

И тут-то какая-то частица этого ожидаемого видения предстала передо мной с жутко фантастичной реальностью. У перил моста через Лебяжью канаву, недалеко от кучки, уныло ожидавшей очереди в переполненный трамвай, стоял, прислонившись к тумбе, “выходец с того света” — выходец с того самого света, который мне только что померещился. Это был солдат времен Александра II, с баками, с усами, в фуражке с козырьком французского образца, в полной парадной форме, с красной грудью, увешанной медалями и крестами. Где, в какой богадельне, в каких подвалах сохранилась эта жуткая мумия, этот живой памятник отмершей эпохи, ныне, очевидно, из горькой нужды выползшая из своей норы на яркий свет божий, на котором и его “музейный” наряд и его пожелтевшие от старости и нищеты волосы казались особенно поблекшими и неправдоподобными?

Несомненно, старик пришел сюда, вспоминая о былом и ничего не зная о том, что за эти годы произошло. Он думал, что на пасху петербургские “господа” по-прежнему гуляют на Царицыном лугу и что здесь ему перепадет под пьяную руку не один двугривенный. Вместо того — только кучка унылой “очереди”, какие-то шныряющие мимо обозленные люди, какие-то оборванцы в серых мешках, в которых ветеран ни за что не узнал бы своих товарищей по оружию, вместо массы извозчиков и собственных экипажей — лишь скользящие с шипением вагоны и громыхающие грузовики! Наконец, вместо “киатеров” и качелей — пустая площадь с кладбищем посреди. Я попробовал заговорить с инвалидом, но он, морщась от солнца, как будто даже не замечал, что к нему обращаются, а когда я ему всунул в кулак какой-то грош, он даже не поблагодарил, не выходя из своего оцепенения.

На следующий день я снова проходил у этого места, но старика уже не было. Совершенно для меня несомненно, что, дотащившись в темноте до своей норы, он должен был повалиться в изнеможении на солому и, не отдавая себе полного отчета в том, что он пережил и что видел, тут же скончаться от воспринятой тоски...

Впрочем, да не подумают, что этим рассказом я хотел изобразить какую-либо аллегорию. Привожу его только потому, что тогда же, под свежим впечатлением, я дал себе слово присовокупить его к моим воспоминаниям. И теперь каждый раз, когда я подхожу к этому месту у Лебяжьей канавы, я вспоминаю скорбную фигуру солдата-призрака, и почему-то мне становится в эту минуту жаль не только этого старика, но и самого себя и всего нашего старого, блестящего, “любезного” и грандиозного, щедрого на развлечения, гармоничного во всех проявлениях своей жизни С.-Петербурга, подмененного в фатальный 1914 год под бряцание войны унылым Петроградом.

1917 — 1922 гг.

1-2-3


Вид Дворцовой набережной от Петропавловской крепости (Алексеев Ф.Я., 1794 г.)

Малая гавань в Сорренто (С. Щедрин, 1826 г.)

Набережная Невы у Академии художеств (Воробьев М.Н., 1835 г.)


Главная > Статьи и воспоминания > Современная художественная жизнь > Воспоминания > Масленица.
Поиск на сайте   |  Карта сайта