1-2-3

Второе действие было сплошной кутерьмой. Сцена изображала кухню трактира. Оживший Арлекин начинал шутить мстительные шутки с Пьерро и со своими бывшими хозяевами. Он появлялся в самых неожиданных местах. Его находили в варящемся на очаге котле, в ящике от часов, в сундуке из-под муки. С главным толстенным поваром во главе за ним гнались все посетители трактира. Но Арлекин оказывался неуловимым. Среди пола он исчезал для того, чтобы секунду спустя выскочить в окно, только что он прыгнет в зеркало над камином, как уже проносится через всю сцену, сидя на волшебном чудовище. И, разумеется, позором покрывались преследователи. Выбегая из разных дверей, они сталкивались посреди сцены, наносили друг другу убийственные колотушки, предназначавшиеся для врага, валились вповалку целыми кучами или еще — все их усилия не были способны сдвинуть тяжелый комод, за которым спрятался повеса, и тут же комод сам сдвигался и начинал носиться за ними.

Третье действие я пропускаю, несмотря на прелестную декорацию, в которой я узнал “родной” венецианский Canale Grande1, и на то, что там рушился балкон с Кассандром. В общем здесь пантомима как-то затихала и увядала Но тем более потрясающим казался финал. Из темного леса, в котором еще раз являлась фея, Арлекин и его преследователи прямо попадали в ад с исполинскими дьяволами, с грохотом адской музыки и с клубами красного бенгальского огня. Казалось, для всех гибель неминуема. И тут-то совершенно неожиданно с неба спускались гирлянды роз, поддерживаемые амурчиками, мрачный грот ада проваливался, чтобы дать место сияющему раю. Арлекина фея соединяла с Коломбиной, гнусные же злодеи, имевшие дерзость посягать на жизнь баловня верховных сил, оказывались все с рожами свиней, ослов, козлов и прочих непочетных животных Этот апофеоз я могу хоть сейчас на бумаге воспроизвести с того образа, который запечатлелся в памяти. Точно сейчас вижу залитый светом фон, цветы и какие-то драпировки на месте небесных радуг, а на первом плане недоумевающую пантомиму свиных харь и ослиных морд. Я долгое время помнил и музыку этого апофеоза, но с годами она исчезла из кладовых моего слуха.

И не раз я затем видел подобные же пантомимы. К сожалению, только Егарев вскоре исчез с Марсова поля, и остался на месте его конкурент Берг. У него тоже шли арлекинады, но я очень настаиваю на громадной разнице между тем и другим спектаклем. Кажется, у Берга актеры были русские, и во всяком случае весь их комизм был проще и грубее. Наконец, о, ужас — пантомимы заговорили, а Арлекин имел нахальство появляться с бородой, что, правда, возвращало образ к его первоначальной редакции, когда Арлекин изображал забулдыгу-каторжника, но что уже совершенно не вязалось с его позднейшей метаморфозой в чарующего любимца фей, в боготворимого мной в детстве юношу волшебника. Да и трюки у Берга производились как бы без внутреннего убеждения, без задора и без смысла. Пьерро все зевал, и этим ограничивался его комизм. Коломбины были старые. Они зябли, одевались в шерстяные юбки и панталоны, которые выглядывали из-под мишурных платьев. Хороши были у Берга лишь сверкающие колеса, на которых стоя выезжали феи, дамы-куклы, которые падая оказывались полыми внутри, да еще черти в аду — до самого потолка, с лапами, которые схватывали и покачивали врагов Арлекина. Во всем остальном у Берга чувствовался упадок. Было темно на сцене, было пусто в зале. Жалко было смотреть, какая маленькая кучка жалась на самых верхних ступенях лестницы “третьих мест”, тогда как у Малафеева или у Лейферта хвост не только занимал наружную лестницу, но еще продолжался внизу, у кассы. Шла форменная осада.

С 1880-х годов окончательно водворились и на балаганах губительные начала квасного национализма. Уж и тогда европейские литеры мудрого Петрова названия столицы начинали слегка тускнеть и сбиваться на славянскую вязь. Издали запахло “Петроградом”. Стали строиться любезные Стасову дома с петушками, умные люди кляли гнилой Запад и прославляли без разбора все родное — очень к тому же плохо знакомое, если не попросту сгнившее и омертвевшее. И на балаганных театрах эта перемена сказалась очень явственно. Исчезли легкие забавные пантомимы и арлекинады, зато воцарились тяжеловесные Громобои, Бовы-королевичи, Ильи Муромцы; завопили, загудели мелодрамы из отечественной истории, вошли в моду инсценировки Пушкина и Лермонтова. Театры стали называться “Развлечение и польза” или “Просвещение и забава”. И во всем уже повеяло духом педагогики, попечительством о нравственности, желанием заменить примитивное искреннее народное веселье чем-то, что претендовало на большую “культурность” и изысканность.

Впрочем, надо отдать справедливость, что в этих поисках чего-то более благородного, серьезного и для души полезного не все было отмечено неудачей и безвкусием. Многое, особенно у Лейферта, обнаруживало большую и просто-таки самоотверженную работу и импрессарио, и режиссеров, и декораторов, и актеров. Мне особенно запомнился спектакль “Кавказского пленника”, в котором нравилась всем юная миловидная актриса, игравшая черкешенку с необычайной искренностью и простотой.

Да и в целом настроение на балаганах оставалось прежним. Все еще стоял стон от мычащих оркестрионов, все еще гудела и бубнила огромная площадь — так громко, что даже до Гостиного двора и до Дворцовой площади долетали отголоски этой чудесной какофонии. Все еще чад от каруселей, качелей и гор дурманил головы, все еще клубились облака пара от уличных самоваров и от барака, в котором под рожей немецкого Кладерадатша пеклись “берлинские пышки”. Все еще у малышей болели животы от пряников, стручков и орехов; все еще у старших болели помятые в сутолоке бока. Все еще вокруг площади медленно колесили пленницы Смольного монастыря в каретах цугом и с красными лакеями на позументированных козлах. Все еще лгали раешники про королеву Викторию, которая “вот за угол завернула, не видать стало”, все еще вертелись страшные перекидные качели, гнусавил по-прежнему Петрушка в лапах у “ученова-моченова Барашка”, дед ерзал по парапету и нес очень непристойную околесицу, а рядом с ним плясали красавицы в конфедератках и жуткая “Коза” с длинной шеей...


1 Большой канал (итальянский).

1-2-3


Портрет Роже де-Пиль (Гравюра Пикара-Римского)

Л.С. Бакст в своей мастерской. 1908 г

Страшный суд - cредняя чась триптиха (Бернар д'Орлэ)


Главная > Статьи и воспоминания > Современная художественная жизнь > Воспоминания > Масленица.
Поиск на сайте   |  Карта сайта