1-2

Ах, и какая же это прелесть вообще, вся итальянская опера в целом — то самое, чем и петербуржцы, и парижане, и лондонцы объедались в доброе старое время у себя дома до полного пресыщения и что теперь стало для них довольно великой редкостью. Чтобы услышать итальянскую оперу, нужно ехать в Италию, или, пожалуй, еще в Нью-Йорк, или в Буэнос-Айрес; в Европе же, благодаря торжеству Вагнера, русских авторов и всяких, еще не успевших оформиться новейших явлений, этого уже не услышать ни за что. Так нужно было; нужно было эту прелесть преодолеть, а затем эта прелесть и вовсе была отметена как старая ненужная ветошь. Аз многогрешный сам немало повинен в этом отметании, в этой замене чего-то “милого, но вздорного”, “красивого, но ненужного” чем-то таким, что после долгого объедания всякими сладостями показалось единственным священным, хлебом насущным. Но теперь, когда все эти победы давно отпразднованы, почему не оглянуться назад и не позволить себе при случае немножко и пожалеть о том, что вот этой когда-то обыденной прелести больше для нас не существует. И когда, по случаю услышанной “Марты” Флотова, я жалею об итальянской опере, я не совершаю особой ошибки. Опера-то эта немецкая, но слышал я ее в типичном итальянском исполнении, вследствие чего она только и получила какую-то особую полноту выражения. Нужно также сказать, что весь стиль “Марты” более итальянский, нежели немецкий, что она ближе стоит к Беллини и к Верди первой манеры, нежели к Веберу или Лорцингу. То было еще время (написана “Марта” в 1847 году) абсолютного засилия этих любимцев наших дедов, и композиторы, иной раз против своей воли, подпадали под влияние того музыкального склада, который был учрежден и разработан названными мастерами.

Много способствовала прелести спектакля, слышанного мною две недели тому назад, еще и постановка, тоже очаровательно старомодная и типично “итальяно-оперная”. Все, начиная от декораций и костюмов, кончая условностями режиссуры, допускающими пение ансамблей в публику у самой рампы (слава богу, рампа еще не отменена в Скала!), — все это, поднесенное в такой целостности, с таким убеждением, с таким отсутствием страха перед “вампукой” (страха, в конце концов, приведшего к возникновению во сто крат худшей “вампуки”), все это слагается в один выдержанный стиль, от которого почему-то становится необычайно весело и легко на душе, точно живешь не в дни всяких нынешних безобразий, а в годы самой невозмутимой, мирной благодати... В частности, декорации написаны (ныне уже покойным) Ровескалли не так уж давно, но вся планировка их, все изумительное пользование в них перспективной иллюзионностью, вся тонкость их технического исполнения (одна листва деревьев чего стоит — хоть вставляй каждую кулису в раму!), все это не нашего времени, все это еще не познало усовершенствований модернизма, симплификации, стилизации, конструкций и прочей ереси, от которой меня лично за последнее время просто начинает тошнить. То ли дело эта площадь в Ричмонде с ее чудесно переданной тенью, лежащей на домах старой Англии, и этот сосновый лес, в котором охотятся дамы в малиновых и зеленых кафтанах эпохи королевы Анны!

А что же “Щелкунчик”? Почему, собираясь писать как раз и о нем, я уже почти дошел до положенного мне предела, а ничего еще о нем не сказал? Уж не значит ли, что “Щелкунчик” потерпел в Италии фиаско, что его совсем затмила “Марта” с Джильи? Нет, фиаско “Щелкунчик” не потерпел. Напротив, балет имел громадный успех, зрелище получилось роскошное и блестящее. Исполнением моих декораций и костюмов, а также танцами, поставленными балетмейстершей Загребского театра, некогда артисткой московского Большого театра, M. П. Фроман, я в общем доволен. Но все же меня слишком обидели тем, во что превратили “Щелкунчика”. Чудесная опера “Марта”, и прекрасно ее исполнил нынешний состав певцов Скала с Джильи во главе. Однако, все же было сущим и непростительным вандализмом произвести для нее купюры почти всех наилучших музыкальных номеров поэтичнейшего из балетов Чайковского!

Выпущены в первом действии половина сцены Дроссельмейера, выпущена кадриль энкруайаблей1, оба танца механических кукол, знаменитая берсэза2, гросфатертанц3, половина битвы мышей с солдатиками, во втором действии выпущена музыка приезда и рассказа Щелкунчика, танец M?re Gigogne4 и о полный ужас! — выпущен действительно лучший из лучших номеров балета — знаменитейшая вариация с Челестой. Балет, таким образом урезанный, длится всего три четверти часа, и кончается в полночь с половиной, но надо надеяться, что дирекция Скала когда-нибудь опомнится и восстановит все то, что сейчас отрезано для “Марты”. К собственной ее чести, надо пожелать, чтобы это восстановление произошло, дабы стало возможным снять с первого театра Италии обвинение в музыкальном непонимании и в презрении к балету как к полноправному искусства. Неужели же в Италии все еще держится предрассудок против балета, как против чего-то недостойного, несерьезного? У нас в России этот предрассудок был преодолен полвека тому назад, и как раз он был преодолен благодаря тому, что Чайковский отдал на его возрождение свое лучшее вдохновение и все чары своей музы.

1938 г.


1 От французского incroyables — прозвище франтов в эпоху Директории.
2 Berceuse — колыбельная (французский).
3 Старомодный танец “гросфатер” (немецкий).
4 Мать многочисленного семейства (французский). Персонаж балета “Щелкунчик”, заимствованный из французского марионеточного театра.

1-2


Никита Пустосвят. Спор о вере (Перов В.Г., 1880—1881 г.)

Архитектурное каприччио (Дирк ван Делен)

Собственный портрет (О.А. Кипренский)


Главная > Статьи и воспоминания > Балет, опера и музыка > «Марта» и «Щелкунчик».
Поиск на сайте   |  Карта сайта