1-2

К концу “Вампиров” главные действующие лица Геранд, Мазамет, Ирма Вал (Вель), Сатанас, Венепос становятся прямо близкими людьми. Заразительная сила их драматических переживаний настолько велика, что она преодолевает и нелепость пьесы, и самые даже ваши моральные убеждения и привычки. Вы одинаково заинтересованы в торжестве, как “добродетели” — сыщиков, так и “порока” — вампиров. Вот вы только что жили систематическим следопытством Геранда и инстинктом легкомысленного Мазамета, как сейчас же вы уже наслаждаетесь ловкостью, с которой их проводит противная партия. И, разумеется, это было бы чудовищным, если бы не было стихии искусства. Вероятно, нечто подобное переживали зрители Comedia dell'Arte, все время колебавшиеся между знакомством с едва скрытыми традиционными масками, любимыми актерами и иллюзией творящегося на сцене.

Да и в дни нашей юности, в счастливые времена царства Хиттемансов и Андрие в Михайловском театре мы именно наслаждались тем, что и есть самый театр, что и есть самая игра, каким-то странным приятием видимого, одинаково отдаленным и от грубого иллюзионизма, и от переутонченной, неубедительной, милой эстетам, но враждебной живым людям, условности.

Знаете ли, что еще царит в девятидневном спектакле “Вампиров”? Царит в нем та самая внутренняя правда, о которой так пекутся классические опекуны театра. Этой правды нет ни на грош в фабуле, но почему-то она имеется в любом отдельном моменте, разыгранном с изумительной простотой и убедительностью. Французские актеры — какая это все же непревзойденная прелесть и красота! Как безнадежно далеко до них всем нашим добросовестным систематикам и теоретикам! И как совершенно понятно, что в стране, давшей таких актеров, самая драматическая литература находится в чахлом, а для более строгого суда даже в позорном состоянии. Зачем умные пьесы, когда простой выход актера или простое его нахождение на сцене есть уже нечто, чарующее тонкостью своей правды?

В пластическом искусстве мы уже признали, что сюжет не играет роли в окончательной оценке, и мы вполне готовы мириться и с нелепостью, и с пустотой и даже с порочностью сюжетов, если живопись или скульптура хороши как таковые. Но совершенно то же самое и в театре. Я не хочу этим сказать, что Шекспир, Шиллер, Мольер и Гоголь потрудились даром, но я хочу этим сказать, что я бесконечно предпочту видеть “Вампиров” с Мюзидорой и с Левэком, нежели томиться, слушая, как искажают Гамлета, Валленштейна, Скапена или Хлестакова лишенные театрального чувства, просто непризнанные или искалеченные актеры.

Что-то поговаривали одно время о монополизации и о цензуре кинематографов. Сейчас разговоры замолкли, но это еще не значит, чтобы они не возобновились завтра и не привели бы к мероприятиям, в этой области соответствующим всему поработительному духу нашей эпохи и нашего отечества. Я стал ужасным пессимистом в этом отношении и надежд на какую-то благородную и мудрую терпимость перестал питать совершенно. А наивным приверженцам иллюзий я только посоветую вглядеться в то, что делается не только у нас, но на всем свете (и делается — о злая ирония — “во имя свободы”). И вот, будучи убежден, что кинематограф доживает (у нас по крайней мере) свои последние дни, что недалек тот момент, когда наш исконный отечественный герой — г. квартальный надзиратель — закроет и этот безобидный храм искусства, я поднимаю голос протеста. Коли так ему предначертано, то ничего не поделаешь, придется и “кики” пресечься во цвете лет и сил. Но во всяком случае я обладаю достаточным мужеством, чтобы проводить эту жертву до темницы, чтобы заявить о ее невинности, мало того, — чтобы бросить квартальному упрек в гнусном вандализме.

И пусть мне не говорят о низком уровне “русской фильмы”. Действительно, в сравнении с французами, англичанами, норвежцами и даже итальянцами и американцами мы лишь малые дети, дикари, примитивы, еле-еле лепечущие то, что те все умеют сказать громко и прекрасно. Однако и у нас это дело сделало в смысле техники огромные (относительно) шаги вперед, и, без сомнения, при большой природной даровитости русского актера, недалеко то время, когда и у нас перед оператором заживет та самая художественно-актерская правда, которую выжили со сцены все “посторонние” театру люди, все его непрошенные целители и истязатели. Я видел две драматических и одну комическую русские фильмы, которые были уже почти приемлемы и в которых почти уже отсутствовали прежняя любительская тормошня и дешевая пошлятина, не покидающая игру даже “любимцев публики”. Раз же кто-то где-то понял в чем дело, раз Мельпомена с Талией кому-то из русских актеров открылись, то, вероятно недалек тот день, когда этот секрет станет общим достоянием артистов, посвятивших себя кинематографу.

Такие надежды находят себе почву и в другом опыте. Не раз мне случалось в маленьких кинематографах видеть французские фильмы, имевшие 10 и 15 лет давности. Боже, какими они кажутся устарелыми и примитивными! Положим как во всяком примитивизме, так и в этом много своеобразной прелести. Так, например, съемщики были особенно щедры на фантастические трюки, на превращения. Кинематограф переживал тогда “эру сказки”. Но актеры вели себя самым нелепым образом, зачастую переходя к балетной мимике или к приемам разговора глухонемых, а главное, суетились и гримасничали, очевидно, не доверяя бессловесному эффекту. Ныне же эти ошибки делают на Западе лишь самые захудалые самые “дешевые” из лицедеев кинематографа, тогда как все его лучшие представители уже выработали игру “на спокойствии”, на “внутреннем переживании”. И отсюда получается та убедительность, та красота, благодаря которой можно глотать девятидневную чепуху “Вампиров”, и всякие глупые фарсы, и пошлейшие сентиментальные пьесы.

Нет, господа цензоры и квартальные, господа попечители и надзиратели, оставьте в покое кинематограф, не губите его во цвете лет как раз в тот момент, когда он даже у нас начинает выбираться на собственный путь и приобретать все большую и все более своеобразную культуру! Не учите этого ребенка — в нем заложена слишком большая мощь, слишком большая гениальность, слишком большое соответствие с условиями нашего времени и нашего быта. Запретить, пресечь легко, но этим ничего не добьешься в смысле “очищения нравов”. Ведь пищи для разврата и для всякой мерзости все равно не обобраться в нашей хваленой цивилизации, додумавшейся до идеалов, достойных кафров и ботокудов. А между тем вы убьете ростки нового цветка искусства, вы лишите массу того благотворного источника, каким является всякое проявление подлинной художественности. И оставьте вы учить вкусу самый “народ”. Уж во всяком случае он больше в этом смыслит, нежели вы, отравленные систематической ложью и целым веком педагогических экспериментов.

27 января 1917 г.

1-2


Погребение графа Оргаза (Греко)

Сон Филиппа II (Греко)

Мучение святого Маврикия (Греко)


Главная > Статьи и воспоминания > Современная художественная жизнь > Театр и кино > О кинематографе.
Поиск на сайте   |  Карта сайта