1-2-3-4

В портрете сына, выдержанном в гамме серых, голубоватых и оливковых тонов, больше всего пленит лицо — вернее, “личико”, совершенно еще детское, в котором любопытно узнать черты отца, значительно, однако, смягченные. (Гойя страстно любил этого единственного сына, оставшегося в живых из двадцати его детей, и считается, что ближайшей причиной его смерти было то волнение, которое художник испытал, когда сын явился его навестить в Бордо.)1 Особенно же эта женственная мягкость в сыне поражает после того, что любовался строгим, почти жестким портретом самого Гойи из музея в провинциальном городе Кастр, в который каким-то чудом попало несколько картин знаменитого художника, пожертвованных туда г. Брэнбуль.

Гойя не раз писал, рисовал и гравировал себя, и в этой серии автопортретов представлены многие очень разнообразные лики его характера. Мы его видим и мрачным, и презрительным, и веселым, и унылым, но нигде он не кажется именно столь строгим и сосредоточенным, как на этом портрете, где ему всего 35 лет и он еще не страдал от угнетавшей его с 1790-х годов глухотой. Строгое выражение лица выражает то напряжение и тот наплыв творческой энергии, которые овладевали художником, когда он принимался за живопись. Еще полный атлетической силы и железного здоровья, еще не знавший удержу своим страстям, еще не оставивший своих любовных авантюр и всяких проделок, художник, раз оказавшись с кистью и с палитрой в руках перед мольбертом, весь сосредоточивался на своей работе. Эта сосредоточенность и позволяла ему справляться с сыпавшимися на него со всех сторон заказами. С другой стороны, не будь перед изображенным лицом холста, не держи он в руке карандаш, легко было бы принять данный портрет за какого-либо матадора, и, глядя на него, вполне веришь тем легендам, которые рисуют нам Гойю не только страстным любителем боя быков, но и “практикующим знатоком” этой национальной забавы. Ведь считается даже, что, скрываясь в начале своей карьеры от полиции после ночной перепалки, Гойя записался в компанию тореросов и, лично участвуя в корридах, таким образом достиг портового города, откуда и отправился на корабле в Италию. (Полным контрастом этому “бодрому” портрету сложит картина, посвященная Гойей своему врачу Ариэту в память того, что тот спас его, уже 73 летнего старика, от опасной болезни).2

Портрет из Кастр принадлежит к большим драгоценностям выставки, но я все же предпочитаю ему “портретик” Aceнсио Хулия — одну из самых жизненных и самых блестящих картин во всем творении гениального художника. Это действительно картина, из которой гениальность “брызжет”, она сказывается как в абсолютно непринужденной концепции, так и в брио3 с которым она написана, так и в прелести красок, центром которых служит темный халат юного художника. И не скажешь, что эта веселая, бодрая картинка, в которой есть нечто от огненной романтики позднейшей эпохи, написана тогда, когда Гойю уже удручала глухота. Это, очевидно, эскиз, набросанный сразу, в несколько часов, едва ли не целиком ? la prima4, но набросан, задуман и исполнен он в одну из тех счастливых минут подлинного вдохновения, которые являются редкостью даже и для самых мощных творцов, для самых блистательных виртуозов. Несомненно приступил к написанию картины Гойя сразу, под свежим впечатлением увиденного, в перерыве над общей работой, скорее всего во время росписи церкви Сант-Антонио делла Флорида, которую Гойя украсил самыми блестящими и остроумными из своих церковных фресок. В глубине картины мерещатся какие-то стропила — те леса, на которые художники должны были взбираться под самый купольный плафон. Симпатичный, без сомнения, очень маленький ростом Асенсио застигнут на ходу, в момент, когда он куда то спешит, и вследствие того портретик этот имеет оттенок моментального снимка. Но какой же надо было иметь острый глаз, какую уверенность руки, чтобы так верно, так метко представить подвижного юркого человечка, чтобы фиксировать в этом изображении самую жизнь! И очень должен был любить Гойя своего молодого товарища, чтобы такой шедевр (несомненно сознавая, что он создал шедевр) подарить ему, как о том гласит собственноручная надпись на картине.

Из картин непортретного характера на выставке я особенно любуюсь большущим полотном все из того же музея в Кастр, изображающим заседание под председательством короля. Это, очевидно, был заказ — Гойя должен был увековечить какое-то торжественное сборище, которому в свое время придавали большое значение. Но художник для исполнения официальных заказов не менял своего подхода к делу и вкладывал в каждую работу не только всю свою профессиональную сноровку, но и всю свою душу. Едва ли его могло очень волновать то, что говорилось и постановлялось на этом сборище выборных людей, зато его пленило самое зрелище, и на сей раз не блеск и не великолепие, а нечто почти до трагичного мрачное. Поддаваясь наваждению этой странной, как бы всасывающей в себя картины, начинает казаться, что присутствуешь на каком-то странном судилище и что недаром центром этого суда является уродливая маска и мрачно маскарадный наряд того короля, который, предав родного отца, стяжал себе впоследствии такую прочную славу мракобесия, жестокости и бездарности, что и до сих пор эта слава лежит убийственной тенью на испанском королевском доме.

К этой замечательной картине имеется в берлинском музее небольшой, но необычайно пленительный эскиз. Там та же мрачная нота еще более подчеркнута, и в общем я лично эскиз предпочитаю окончательной версии. Но в последней имеются свои преимущества. Гойя, если даже и присутствовал на этом собрании, не мог, благодаря своей глухоте, слышать, что на нем говорилось, но тем более запомнились ему сами собравшиеся (если же он вовсе не был на заседании, то особенно отчетливо он себе все это вообразил). И вот интересно проследить, какими он увековечил всех этих важных персонажей. Чисто портретный элемент почти отсутствует, и картина Гойи тем самым отличается от картин аналогичного типа — от “Коронации Наполеона” Давида или от “Коронации Вильгельма” Менцеля. Но если лица как бы смазаны и подернуты некоторым туманом, то взамен их заинтересовывают жесты и позы, выражающие разные нюансы, разные оттенки реагирования. В общем портрет поражает и здесь (как и в официальных портретах Гойи) смесью обязательной торжественности с какой-то распущенностью, с чем-то прямо домашним. Поражает и общее впечатление той гнетущей тоски, которая является самой атмосферой подобных заседаний ведь все главное и существенное, что должно быть решено, заранее выработано и постановлено в кулисах.


1 (Примечание автора.
2 (Примечание автора.
3 Brio — блеск (итальянский).
4 В один прием (итальянский).

1-2-3-4


Карнавал на Фонтанке. 1900-е г.

Св. Иероним (Рибера)

Плафон в Palazzo Pitti (Пьетро да Кортона)


Главная > Статьи и воспоминания > Старые мастера > Выставка Гойи. > Выставка Гойи.
Поиск на сайте   |  Карта сайта